На улице уже давно темно, а на коже мелкими крапинками рассыпается моросящий дождь. Один из злейших врагов Ренджуна, портящий его прически или легкий наложенный макияж. Ему холодно даже в трех слоях одежды, включая теплую куртку, в вороте которой он кутается, одновременно стараясь спрятать пальцы в рукавах. Он понимал, что внешний мир встретит его морозом, проникающим будто под самую кожу, но голова была забита чем–то другим. Ворохом непонятных нескладных мыслей, ни одну из которых он сейчас вспомнить уже не сможет.

Он не понимает, что чувствует. Просит водителя такси (своего он уже давно отпустил, ведь не планировал куда–то еще сегодня выезжать) сделать музыку погромче и отворачивается к окну, изучая узор покрытого водными горошинами стекла. На свете проносящихся мимо фонарей они ярко блестят, создавая в глазах эффект блеклости, ослепления. Но Ренджун не замечет этого. Он уже давно не здесь, а где–то далеко в своих мыслях, скрывающихся за тяжелыми протяжными вздохами и мирным выражением лица, покрывающим еще и невыносимые душевные мучения. Ему больно. Ему горестно. Совестно и даже ненавистно. Парень не понимает, чего ожидать от этой встречи – чего ожидать от Джемина. К чему она вообще нужна, и какого в принципе черта Хуан согласился на нее после всего произошедшего дерьма, в котором виноват, безусловно, каждый из них?

Он обдумывает сказанные младшим слова. Те, которых прежде от него никогда не слышал. Те, о которых давно должен был догадаться. Те, которые в действительности могут нести в себе совершенно иной смысл, а не тот, что он себе придумал. Сейчас он может лишь молиться, чтобы Нана от него ничего не ожидал. Не потому, что его слова ложь, напротив, Ренджун, и правда, хотел Джемина ничуть не меньше обратного. Но потому, что в сердце Хуана по–прежнему живет человек, нынче не желающий иметь с ним ничего общего. Один болезненный удар сердца вытесняется другим. Обида снова раздувается где–то под глоткой, перекрывая доступ к кислороду. Одно лишь упоминание Донхёка в разговоре или мыслях – ему становится тяжело. Он старается сбежать, спрятаться и больше не вспоминать о младшем до тех пор, пока соленая влага в глазах не высохнет.

Твою мать… это страшно. Череда ебучих провалов и неудач. Черная полоса – не меньше. Ренджун потерял все. Не важно, что он по–прежнему окружен людьми, они ничего не стоят, когда в его жизни больше нет Ли Донхёка. Наверное, ровным счетом как и На Джемина, к которому сейчас он мчится растрепанным, едва приведенным в порядок, чтобы спасти единственную душу, продолжающую удерживать целым мост между китайцем и этим миром, что отвернулся от него. Мужчина на водительском сидении странно косится в его сторону, когда парень слегка съезжает по креслу вниз, вновь хватаясь за воротник куртки и в этот раз пряча за ним все свое лицо. Ренджун жмурит глаза, качает головой. Чем ближе к чужому дому, тем сильнее нарастает волнение и давление внутри черепной коробки. Его сердце бешено колотится. Он, блять, так по нему скучал. Даже после всего произошедшего. Даже если словами этого человека Ренджун потерял самое ценное, что лишь недавно приобрел. Да, все это время китаец был точно уверен, что к Джемину он отныне не питает ничего, кроме презрения, но теперь, стоя перед его домом и переминаясь от холода с ноги на ногу, он чувствует совершенно другое. Волнительный трепет, пусть и смешанный с густой вязкой агрессией к ублюдскому нежеланию помочь маленькому беззащитному существу.

Вдоль тела плавает странное обволакивающее ощущение. Его касания согревают и придают некой уверенности. От него щекотно под ребрами, а еще дышать будто становится легче. Наверное, Ренджун назвал бы это чувство облегчением. Тем, которое теперь он в состоянии испытать только рядом с одним из тех двух людей, которых он лишился. Погруженный в себя, в свои темные будни, в убийственную ненависть к собственному существу, парень перестает считать дни или замечать минуты. Каждый день становится похожим на предыдущий – вся его жизнь становится сплошной рутиной. По его жизни разлиты краски черно–белых оттенков – весь окружающий мир прекращает ярко пестрить. Без него все не то. Без его улыбки. Без его тихого шепота, без прикосновений. Без его мягкого голоса и теплого дыхания в шею. Без его рук, его милого носа, его слегка припухлых губ. Без его долгих сладостных поцелуев. Без вечерних прогулок по самым неожиданным местам. Без совместного просмотра дорам, без походов в кинотеатры за спинами у всех знакомых людей. Без него и без На Джемина, что был пусть и не первой, но и далеко не последней составляющей его жизни. Чувство облегчения зарождается внутри неосознанно. Он не хочет его ощущать, но понимает: в самом деле становится проще от мысли, что он может увидеть хотя бы одного из своих мальчиков. Хотя бы на миг.

Дрожащие пальцы не слушаются, печатают какую–то ерунду, когда он отправляет младшему краткую смску, оповещающую о прибытии Хуана к чужим дверям. Он даже не исправляет ошибки, отправляет как есть, чтобы как можно быстрее вернуть замерзшие ладони обратно в карманы. Они не сильно помогают согреться, но силой самовнушения удается убедить себя в обратном. Сообщение отправлено, а нервы, словно струны, натягиваются до самого предела, отдаваясь глубокой режущей болью в области висков. Насколько он был прав, приезжая сюда? И насколько он мог ошибиться, решив младшему не отказывать?