Неожиданно громкий звук, похожий на собачий лай, безжалостно вырывает Ренджуна из его сновидений. Мир грез словно прожевывает его, пробует на вкус, а затем нещадно выплевывает обратно в реальность, от которой в последнее время его уже откровенно тошнит. По крайней мере, именно так он себя и чувствует – помятым, раскисшим и не до конца здоровым.

Первое, что бросается ему в глаза, – незнакомая комната. Где он? Помещение с приглушенным светом, в которое едва пробиваются редкие солнечные лучи сквозь опущенные жалюзи. На свету можно различит витающую в воздухе пыль, недалеко на кресле неаккуратно сброшенные вещи, будто выброшенные кем–то одним резким движением. Ренджун пытается осознать себя в реальности этого места, но неизведанные локации создают ощущение сюрреализма. Глаза остро щиплет, словно он целую ночь рыдал – не исключено, ведь, как бы ни старался, парень не может вспомнить ровным счетом ничего.

Он замирает. Притаивается, словно зайчик, внимательно прислушивающийся к шагам искусного хищника. Сквозь уютную, но пугающую тишину он будто бы слышит… чье–то дыхание? Сердце уходит в пятки, а душа в панике бьется в клетке груди – вопит и трясется. Несколько кратких мгновений Ренджун не шевелится, слишком боясь того, что может ожидать его, когда он обернется. Но любопытство берет над ним верх, и китаец медленно – чтобы, видимо, не спугнуть – не до конца, но оборачивается, просто заглядывая себе за плечо, чтобы найти обладателя тихих сопящих звуков. Лучше бы он этого, конечно, не делал.

Глаза лезут на лоб, когда юноша сталкивается взглядом с мирным ангельским лицом Ли Донхёка, спящего возле него. Только сейчас Хуан, наконец, замечает чужую ладонь, удобно устроившуюся на его талии. Твою мать, какого хрена здесь происходит?

Парню хочется резко отодвинуться, подскочить и отпрыгнуть в другой конец комнаты, но еще больше ему хочется избежать любых неловкостей, которые непременно начнутся, как только он нечаянно разбудит младшего любым своим неверным движением. Все мысли в голове мешаются в одну общую кучу – изо всех сил Ренджун старается вспомнить хоть что–то из предшествующей ночи, но в голове сплошные помехи, словно белые шумы – шипящие и раздражающие. Все картинки размыты, даже если отдаленно он что–то и вспоминает. Последнее относительно четкое воспоминание – это третий бокал вина, после двух предыдущих, которые он наивно называл «последними». К сожалению, на этом ход событий обрывается, а дальше лишь непроглядный туман и размытые блеклые картинки с какими–то обрывистыми изображениями чужих лиц или голосов. Это просто пиздец.

Проходит некоторое время пред тем, как Хуан набирается смелости обернуться еще раз. Снова через плечо долго разглядывает чужое лицо, почти невидящим взглядом изучая россыпи маленьких родинок. Ему хочется закричать, что этого не может быть. Что это какая–то ошибка, а он проснулся в чьем угодно теле, но только не в своем. Под ребрами селится отвратительное предвкушающее всего только самого худшего чувство – бездействовать у него уже не хватает сил. Парень старается не тревожить чужой сон (вовсе не из благородных побуждений), когда аккуратно переворачивается на спину, а затем двигается по простыне вверх, упираясь в нее же ладонями. Серьезно, этого просто не может быть, – думает китаец, когда от сидящего положения у него начинает болеть все ниже поясницы. Может, – добивает внутренний голос, когда ведомый своим любопытством юноша бесцеремонно заглядывает под одеяло и обнаруживает там для себя не самые обнадеживающие вещи.

– Боже, – совсем тихо стонет он, закрывая лицо ладонями. В голове не укладывается, да и просто не хочется верить, что это все на самом деле происходит с ним. О чем он вообще думал, когда поддался уговорам друзей «выпить всего один бокальчик»? Будто он не знал, чем все это может обернуться. И, собственно, чем все и обернулось: он сидит абсолютно обнаженный в одной постели с точно таким же нагим Ли Донхёком, одним из своих «злейших врагов» (скорее с врагом Джемина, но сейчас не о том), с весьма однозначными болями в свой пятой точке. Бляяять.

Пугает не столько спонтанный пьяный секс, сколько выбор любовника. Ренджун ему, естественно, нисколечко не удивляется, но теперь совершенно не чувствует себя в безопасности. Наоборот, парень ощущает себя маленьким и беспомощным, таким открытым перед всем чертовым миром без своей одежды и с чужой рукой, по–прежнему лежащей на талии. По правде говоря, Хуан уже давно смирился со своими внутренними демонами, втайне жаждущими сесть на этого парня во всех возможных смыслах, но рассказывать кому–либо об этом, а тем более воплощать все свои фантазии в жизнь он категорически не собирался. Не убирая ладоней от лица и жмуря глаза, он пытается представить события этой ночи, с еще большим усилием по кусочкам пытается воссоздать полную картину происходящего, но, увы, алкоголь стирает не только его границы, за черты которых он выходить себе никогда не позволяет, но и память, что, может быть, и к лучшему.

Свое по–прежнему нетрезвое состояние он обнаруживает, когда китаец осторожно убирает чужую руку и поднимается с постели. Устоять на ногах тяжело – комната начинает покачиваться из стороны в сторону, вызывая вполне ожидаемое чувство тошноты, которое Ренджуну удается подавить на несколько кратких мгновений долгими глубокими вдохами. Закрывая ладонью рот, он стоит некоторое время совсем неподвижно, и лишь после этого оборачивается и отнимает у спящего одеяло, прикрываясь им и быстро отыскивая взглядом зеркало. Что–то дергает его подойти и взглянуть на свою помятую рожу, однако то, что видит Хуан в своем отражении на самом деле, радует его еще меньше, чем красные глаза и растрепанные волосы.

– Твою мать. Черт. Нет. Нет–нет–нет, – быстро и по–прежнему тихо тараторит он себе под нос, одной рукой удерживая одеяло возле груди, а второй прикасаясь к ярким алым отметинам, разбросанным по шее и ключицам. – Какого хрена, – осознание обволакивает его крайне неприятно. Только сейчас до него, наконец, полностью доходит смысл всего произошедшего пиздеца. Поперек глотки встает беспомощный не озвученный вопль – каким нахуй образом он теперь объяснит все родителям и особенно Джемину?

С растерянностью, ярко выраженной на лице, он оборачивается и резко вскрикивает, вновь зажимая одной из ладоней собственный рот. На постели, по–прежнему полностью обнаженный, лежит Ли – мать его – Донхёк, упираясь одним из локтей в подушки, а глаза его чуть сонным взглядом устремлены прямо к нему. Ренджун в самом деле пугается, но не понимает, чего именно. Скорее всего, это просто бурная реакция чрезмерно напряженного организма, до предела натянутого неутешительными обрывочными размышлениями о своих планах на дальнейшие действия. Он не может произнести ни звука, просто смотрит в чужое лицо, абсолютно потерянный, не до конца осознающий себя в протекающей реальности. Ему нужно уйти. Просто собрать свои вещи и уйти, но он не может сдвинуться с места. Это все не может в самом деле быть правдой…